Персидские поэты
Глава из книги А.Дж.Арберри "Суфизм. Мистики ислама"
Из сказанного ранее о суфизме в арабской литературе можно заметить, что и арабы, и неарабы, писавшие на арабском языке, особо акцентировали философскую сторону исламского мистицизма и более всего занимались вопросами построения сбалансированной теософской системы. Если суфизм не породил ничего другого, кроме высокой этики и тонкой метафизики, можно вполне допустить, что это движение внесло достаточно весомый вклад в развитие человеческой мысли и опыта. Однако когда суфизм овладел душой и мыслями Ирана, а богатое поэтическое воображение персов нашло себе новые подмостки, на которых могло выразить себя, исламский мистицизм в эстетическом плане воспарил гораздо выше вершин чистого умозрения. Классическая персидская поэзия в весьма большой степени является суфийской по содержанию и мотивам.
Суфийская поэзия Персии (а то, что говорится здесь о персидской поэзии, равно применимо к турецкой и урду) делится на три главные категории и поэтому будет рассматриваться также с трех сторон: дидактической, романтической и лирической. Первым персидским автором, написавшим поэму, в которой была разработана доктрина суфизма, был Санаи, чья литературная деятельность охватывает первую половину XII века. Он был весьма плодовитым поэтом и считался мастером в двух классических формах поэзии: касыда (ода) и газель (лирика), а также прекрасно сочинял рубай (четверостишия) и месневи (рифмованные двустишия): как раз в этом жанре он написал свой эпос «Хадикат ал-хакика», который сделался образцом для подражания для последующих авторов. Эту работу, возможно, лучше всего будет рассматривать как попытку положить на стихи то, что арабские писатели, такие, как Ас-Саррадж, Ал-Кушайри и Ал-Ансари, выразили в прозе; общий обзор аскетических, этических и мистических представлений, окрашенный и дополненный притчами святых и мистиков. Величайший мыслитель и поэт Руми, признавая свой долг перед Санаи, не только цитирует в своих месневи его хадика, но и прямо заявляет:
Санаи-поэт был духом,
А Аттар — его глазами.
А потом, настало время, -
Появились и мы сами.Фарид-ад-дин Аттар, который появился где-то на шестьдесят лет позже Санаи, был еще более продуктивным автором; он не только свободно себя чувствовал во всех видах стихосложения, но и написал ценный трактат о биографиях мусульманских святых и мистиков ("Тадхкират ал-аулийа"). Среди его многочисленных поэм-месневи имеются три, представляющие особую важность: "Асрар-наме" ("Книга тайн") - об общих принципах суфизма. «Илахи-наме» ("Божественная книга") — о мистической любви и "Мантик ат-тайр" («Речи птиц») - красивая аллегория движения мистика к единению с Богом. Рассмотрим фрагмент из адаптированной версии третьей книги.
Со всех семи кругов однажды летом
В просторах меж землей и небом где-то
Собрались птицы, разные причем.
Хвостом, размером, клювом и крылом
Различны меж собою, розны в перьях.
Те, что летают, те, что на деревьях
Живут безвылазно; и те, что по морям
Таскают рыб, подобно рыбакам.
И те, что носятся по знойныя пустыне,
И те, о ком не знаем мы доныне.
И что-то наподобие дивана
Устроив, стали выбирать султана —
Того, кому, как только изберут,
Потом толпою жалобы несут.В конце этой истории показывается, как птицы достигают своей цели и в процессе этого осознают истинное значение суфийского таинства саморастворения в Божественном Единстве.
«Да пусть хоть так! — издал в ответ он крик. -
Чем здесь сидеть, пойдемте взглянем лучше
На тот родник, что дал нам жизнь и душу.
В нем утонуть не жалко. В тот же миг,
Едва лишь Слово вылететь успело —
Дверь в рай как будто напрочь отлетела,
А языки Огня, убавив свет,
Застыли в думе, чтоб сказать в ответ.
Как все они предстали перед Троном,
Настолько ярким блеском озаренным,
Что опустить им очи вниз пришлось.
Внизу был Свиток — тут же пронеслось
Все пришлое у них перед глазами.
Душа нашлась вдруг, что забыли сами.
Как в той старинной сказке, где Юсеф,
К вершине своей славы возлетев,
Задал вопрос своим забытым братьям,
Не доводилось ли, случайно, где читать им
0 том, как братья братьев продают.
И те в один момент узнали тут
Самих себя (на двадцать лет моложе).
И с нашими гостями вышло то же —
Всплыла пред ними Память. Совесть вдруг
С Презрением К Себе объединилась.
А им в то время будто бы помстилось,
Что отпадает от костей их плоть мясная,
И низкий дух, допрежь достоинства не зная,
Оделся в новые блестящие одежды...
Потом они взглянули вверх — в надежде
Увидеть Трон, но в Том, кто был на нем,
Сияющем божественым огнем,
Самих себя признали удивленно —
Как если б заглянули себе внутрь,
Нашли бы самого владельца Трона.
И так смотрели, но до тех лишь пор,
Пока их крайне изумленный взор
Не начал путать сам себя с картиной.
Они — она. Все то же. Вce едино.
Одно — для всех. Одно - во всех местах.
Оттуда к нам приходит все: и страх,
И вдохновение приходят к нам оттуда.
Едва ли ведомо о том простому люду,
Но кто-то говорил в былые дни:
Мол, идеал — он зеркалу сродни,
В котором все, что видишь, оживает;
Что, отражаясь, так же отражает
Себя во мне, меня — в себе. Меня —
Не так, как внешне вижу я себя,
Но все, что видно и не видно глазу.
И их я отражаю всех и сразу.
Не по частям, а вместе — целиком.
Примерно так вода на дне морском
Уходит паром ввысь. Под облаками
Она потом становится дождем,
Дождь — каплями, а капли — вновь морями.
Но все — вода. Так все, что ты хотел,
О чем ты думал, сделать что успел —
Моими это было все делами.
Ведь я — и грех, бунтующий во мне,
Я и признанье в собственной вине,
Я — Таджидар, что вечно впереди,
Я — заросли колючек на пути.
Я — грех, расплата, воздаянье Бога,
Я — пилигрим, и я — его дорога,
Я — сам, себе, собой и от себя.
А коль увижу у дверей тебя,
То это я — стучащий в эти двери.
Верней, не то чтоб я — в какой-то мере,
Та часть меня, что и в тебе живет,
Иль — часть тебя во мне. Наоборот.
Давайте, части — ближе к середине.
В вас Вечное навек отражено.
В вас свет, ушедший в темную пустыню.
Когда-то отразится все равно.Низами, представляющий самый яркий период в персидской поэзии, поэт, известный как непревзойденный мастер романтической идиллии, поместил в первую из своих пяти поэм («Хамсе») трактат, несколько напоминающий «Хадика» Санаи, озаглавленный «Махзам ал-асрар» (Сокровище тайн). Однако Низами не был мистиком в таком же смысле, как Санаи и Аттар; он был скорее автором панегириков благочестию и бедности; когда же он обнаружил, что этот стиль не приносил сколько-нибудь существенного вознаграждения, он обратился к более мирским темам (это принесло больший успех). Он писал изысканно и ярко, а его гимны Божеству просто прекрасны:
Во имя Аллаха, милостивого и милосердного.
Этот ключ открывает сокровищницу эмира,
С Его именем мысли летят далеко от мира,
Его Имя да речь назовет твоя
Ведь еще до рождения Бытия,
До рождения Вечности и до того, как
Появилось все то, что сейчас под боком,
Мир уже подчинялся воле Его.
Его пальцы Вечности держат перо.
А рука — открывает небес покров.
Но скрывает тайны больших мудрецов.
Единый источник, откуда наш род,
Дающий жизнь всему, что живет.
Он создал солнца яркий алмаз,
И землю травой он покрыл для нас.
Его имя у тех, за кем большинство;
Он хлеба дает всем тем, кто ест его.
Он сыплет жемчуг над твоей головой,
Им прозревает некогда слепой.
Он с тем, кто живет по его уставу.
Он — тот, кто государю дает державу.
В ничто он сводит ворох глупых дел,
Он предъявляет счет тем, кто его презрел.
Он сердцем буйный шум умерит,
A знающим слова свои поверит.
Он первый и последний. Он — кругом.
Ничто и жизнь меняются при нем
Местами. А сам мир — зола пред ним.
Все наши дни — всего лишь легкий дым.
Прах Низами, что он помял немного, —
Лишь грядка, лишь горшок с цветами Бога.Но вершина этой формы стихосложения была достигнута другим блестящим поэтом Джелал-ад-дином Руми (ум. в 1273). Уроженец Балха, он переехал вместе с отцом в Конию (Малая Азия) и там, как мы уже увидели, стал легендарным основателем мевлевийского общества дервишей. Как Ибн Араби собрал и объединил в одну систему все, что было сказано о мистицизме на арабском до него, так и Руми в своих бессмертных «Месневи» сделал то же самое, но на персидском языке. Эта поэма, ныне полностью переведенная, охватывает всю сферу суфийских размышлений; притчи, которые вплетаются в ход рассуждений, звучат поистине блестяще и изобилуют мудростью и юмором. В предыдущей книге нашей серии, написанной профессором Николсоном, жизнь Руми, его образ мыслей и стиль рассматриваются очень подробно, поэтому нет нужды разбирать такие летали здесь. Нам здесь достаточно будет привести несколько первых строк из «Месневи», где Руми использует образ тростниковой флейты для отображения отчаянного взывания мистика к Богу.
Ты послушай, послушай — в ночи тростник
Поверяет ветру свой тихий крик.
Словно шепчет: "Мол, спеть мне тебе позволь
Про горячую страсть и жгучую боль».
А секрет моей песни, хотя и простой, -
Не увидеть его, не потрогать рукой.
Ты. пожалуй, понять бы его сумел,
Коли б ты стерпел то, что я стерпел.
Это пламя любви спалило меня.
И вино любви опоило меня.
Если хочешь узнать, как любовь нелегка,
Ты послушай шуршание тростника.Этот брак романтизма и мистики имел место в ранней истории суфизма, когда, как мы уже видели, язык человеческой любви часто использовался для передачи отношений между мистиком и его Божественной Любовью. Любовь персов к аллегориям (мы уже заметили это в прозе Сухраварди) сделало эту моду еще более приятной и популярной. Одной из излюбленных тем была история Иосифа и жены Потифария, изложенная в Коране: самой известной посвященной этой теме поэмой была «Юсуф и Зулейха» Джами (ум, в 1492). Тот же автор наполнял духовным содержанием, так сказать, спиритуализовывал. и другие похожие истории любви, такие, как. например, трагедия Лейлы и ее безумного любовника-поэта ("Лейла и Меджнун"): история о Сулеймане и Абсолоне, которую впервые опубликовал на арабском переводчик Платона и Аристотеля Унаин бен Исхак. Как вид мистической любовной лирики предстает "Путь Паломника» (Сайр ал-ибад) Санаи. Который называют "Божественной комедией" Данте в миниатюре. Описание воплощенных пороков в этом произведении крайне выразительно:
И, повернув от этих злобных тварей,
Провел меня Вергилий чуть подале.
Я видел рай, как видел его черт.
Там люди наверху холма стояли
Черны как сажа. Дикий был народ.
Дивились на других, разинув рот,
И ни о чем как будто бы не знали.
Наполненные ветром, как волынка,
Что в три ноздри гнусавит и ревет.
Как обезьяны... Точно! Вот картинка —
Как тщатся ухватить себя за хвост,
Что твой щенок, — пока не вышел в рост,
Охотиться на хвост ему в новинку.
Кривые все, горбатые, как мост,
А весом — тяжелей свинца, бедняги,
Вон там один — как ветви у коряги.
Он руки к небесам вознес,
Моля о снисхождении и благе.
А взгляд его — вот верх метаморфоз!
Он раньше был смиренным и покорным,
Теперь же рыщет, где 6 разжиться кормом.Персидский мистицизм достиг наивысшей степени своего выражения именно в лирике, и вообще в Персии было мало поэтов, которые не способствовали бы этому. Газель по жанру изначально была коротким стихотворением о любви (в переводе с арабского это слово и означает "разговор юношей и дев»). И она сделала выдающуюся «карьеру» в арабской литературе, перед тем как ее переняли персы. Первым был Санаи - он начал повсеместно внедрять в эту форму религиозные мотивы, и даже если он и не был создателем аллегорий мистической лирики, то уж по крайней мере изрядно продвинул вперед ее эволюцию. Однако перед тем как более пристально рассмотреть ход развития персидской газели, будет небесполезным несколько прокомментировать систему образов, используемую поэтами-мистиками того жанра, иначе намеки, которые там содержатся и которые лишь одни придают стихам религиозное значение, абсолютно ничего не будут значить для читателя, не владеющего языком оригинала. Список, приведенный ниже, основан на любопытном памфлете, озаглавленном «Рисала-йи мишвак» Мухсина Фаид-Кашани, персидского писателя-суфия XVII века, который защищал поэтов-мистиков от нападок ортодоксальных критиков, а также обвинений, основанных на слишком буквальной интерпретации их лексики.
Рукх (лицо, щека) — явление Божественной Красоты в атрибутах божьей милости, то есть великодушие, милосердие, дарование жизни, руководство, щедрость, свет. Божественная Реальность.
Зулф (локон) — явление Божественною Величия в атрибутах Всемогущества, то есть Удерживающий. Останавливающий, Всемогущий, Умертвляющий, Потоп. Тьма, явления, словно вуаль скрывающие Божественную Реальность.
Кхал (крот) — средоточие Истинного Единства, которое скрыто и потому представляется черным.
Хатт (вниз по щеке) — проявление Реальности в духовных формах.
Хазм (глаз) - Бог взирает на Своих слуг и их наклонности. Глаз считается опьяненным (маст) или ленивым (бимар), если показывает, что Бог не нуждается в человеке и не уделяет ему внимания.
Хамза (взгляд) Бога обозначает, что Бог дает духовное успокоение после страдании или страдания после успокоения.
Абру (бровь) — атрибуты Бога, скрывающие Его Сущность.
Лаб (губа) - свойство Бога давать жизнь и поддерживать существование человека.
Дахан (рот) считается тан (узким) — как подтверждение факта, что источник человеческого бытия видеть нельзя.
Шараб (вино) - экстатические переживания благодаря откровению Истинной Любви, уничтожающей основы разума.
Саки (виночерпий) - Реальность, которая любит проявлять себя в каждой форме, которую она открывает.
Джам (чаша) — откровение (божественных) деяний.
Сабу (бросающий), Хум (кувшин) — явление Имен и Качеств (Бога).
Бахр (море), Кулзум (океан) - явление (Божественной) Сущности. Весь мир, видимый и невидимый, подобен своду (хумхана), под которым хранится вино Бытия и нерожденная любовь Бога; каждая частица мира, в зависимости от собственной восприимчивости и склонности, является paimana (бокалом) для вина Его Любви, полным бокалом.
Харабат (питейный дом) — Единство в чистом виде, неразделяющееся и не обладающее отдельными свойствами.
Харабати (содержатель питейного лома) - истинно любящий, освободившийся от цепей предрассудков и сознающий, что все дела и все качества всех вещей поглощаются Божественными деяниями и качествами.
Бут (идол) — любой объект поклонения, кроме Бога. Иногда этот термин используется, чтобы обозначить проявление Божественной Красоты, поклоняться которой значит то же самое, что поклоняться ее Создателю; иногда это понятие созвучно Совершенному Человеку (камил) или Руководителю (муршид), который является Столпом (кутб) своего времени. Пояс (зуннар) выступает как символ принятия обета послушания и служения.
Куфр-и-хакики (подлинное неверие) — допущение тайного существования множественного и разного в Бытии Бога; это «гностическое неверие» идентично подлинному исламу и вере.
Тарсаи (богобоязненность, христианство) — высвобождение из пут (лицемерных) традиционых верований (таклид), разбивание оков обычаев и нравов. Тарса-бакка (христианское дитя) означает совершенного проводника.
Именно на таком фоне аллегории любви и поклонения, безверия и стыда творили такие лирики, как Санаи, Аттар, Ираки, Магриби, Амир Хосров, Саади, Хафиз, Джами и многие другие. Именно в этом свете их следует читать. Я попытался в своей книге «Бессмертная Роза» дать несколько иллюстраций к этой поэтической школе и хотел бы заинтересовать читателя примерами из этой антологии. Однако это дело оказалось не лишеным трудностей, ибо некоторые суфийские поэты в то же самое время служили у местной знати и писали им восхваления, и многое в их лирике следует расценивать как двоякую аллегорию: то есть либо имеется в виду Божественная Любовь (то есть, Бог), либо очень земной покровитель, чью милость заслужить не легче. Особенно это заметно в случае с Хафизом, однако и к стихам и Санаи, и Саади следует относиться с такой же осторожностью. Да и у всех других поэтов, даже у Руми, присутствуют элементы человеческих привязанностей, так что объект восхваления — неважно, молодой ли это суфий или уважаемый властитель, - делит с Богом страстные речи поэта.
Аллегория с вином — это тоже отдельная проблема. Были те, которые считали каждую ссылку на чашу с пурпурной влагой намеком на духовное опьянение, и даже Омара Хайяма иногда причисляют именно к таким «пьяницам». Однако утверждать однозначно это нельзя. Можно быть уверенным в том, что такие строгие мистики, как Аттар, Руми и Джами, никогда не прибегали к помощи опасных образных средств, но не следует предполагать, что другие поэты, пользуясь языком застолья, говорили о пьянстве в прямом или переносном смысле. Есть еще третий вид опьянения — опьянение интеллекта, которое в других источниках называется философией безрассудности. Я считаю, что именно это имел в виду Хафиз, прибегая к винной тематике, и, скорее всего, Омар Хайям тоже.
Для всех персидских поэтов весьма свойственным был язык любви и вина. Руми особенно выделяется в этой литературной традиции — не совершенством стиля (тут его превзошли Хафиз и Саади), но находчивостью в выборе образов и обилием намеков.
Он накладывает на общую основу суфийских метафор несколько новых уровней сравнения; одну категорию он выводит из ритуалов своего религиозного общества: танцы, музыка, барабан, тростниковая флейта, хороводы дервишей — все имеет свое особое мистическое значение. Руми особенно очарован идеей вращения, и, вдохновившись мевлевийским танцем, он изобретает удивительную символику вращающихся сфер и планет, мельничного колеса и жерновов.
Мельницу видишь? Верят едва,
Что она была раньше горой.
Вертит она свои жернова,
И мне так вертеть тобой.В палитру его образов входят все природные явления; одно время он чуть ли не отождествляет свои мистические настроения с изменением лица природы, окружающей его.
Люди все спорят (да только все вздор).
Одни, другие слова.
Один говорит — мы зеленый бор.
Другой говорит — трава.
Вот тихо вдали тростник зашуршал
Под ветром подзвездной тьмы.
Молчи же, молчи же, кому сказал!
Мы — это просто мы.Не только в своей лирике, но также и в четверостишиях (там, пожалуй это было выражено даже более) Руми из своего духовного сознания привносит образы удивительной красоты, тем самым претендуя на титул величайшего поэта, которого когда-либо производил ислам, а возможно, и мир.
Я душу искал на дне на морском,
Но том я нашел коралл.
Под пеной соленых зеленых волн
Пустой океан лежал.
А в сердце я как-то себе заглянул,
Как спустилась ночная тень.
И в нем увидал я — вот чудо-то где —
Свет солнца и вечный день.Едва ли другой поэт всего в нескольких словах смог бы так искусно рассказать всю историю скитаний души в поисках Бога. Или как в другом четверостишии:
Я счастлив был жить в сердце жемчужин,
Но ураган меня застигнул вскоре.
Я громко выболтал все тайны моря,
И на 6регу морском я сплю недвижен.Здесь изложена вся история мира явлений с точки зрения мистика - исход человека из Бога во вселенную, а затем обратно к Богу. На этом мы и закончим этот очень краткий и неполный анализ персидской мистической поэзии, высшего художественного выражения ислама. Хотя те, кого эта тема заинтересовала, могут обратиться к отнюдь немалому количеству ее переводов.
